«Есть зрелища, в которых задействовано все ­материальное

                                           великолепие, которым обладает человек».

                                                                                                            Оноре де Бальзак, Серафита

 

Мы живем в аудиовизуальном веке. Осуществив в 1895 г. первую публичную проекцию фильмов на экран, братья Люмьер приоткрыли современный сказочный ящик Пандоры, откуда постепенно стало появляться новое измерение зрелища, новое письмо, новое искусство, новая индустрия, новый способ представления мира, новое гигантское пространство, предлагаемое человеческому воображению. Пусть техника изменилась за это время, пусть виды этой удивительной «машины для воссоздания жизни» радикально трансформировались с течением лет (видео, общественные и частные телеканалы, кабельные сети, спутниковое телевидение...), пусть сегодняшний зритель склонен предпочесть прежним массовым скоплениям в залах «свое домашнее кино», движущиеся картинки продолжают тем не менее оказывать притягательное воздействие, истории, рассказанные на пленке — увлекать широкую публику, а звезды экрана — большого или маленького — пользоваться фантастической популярностью. Кино остается в полном смысле слова развлечением нашей эпохи: влияние его несравненно и степень убедительности чрезвычайна.

Но вместе с тем, кино является искусством, культурой и языком. Для того, чтобы смотреть фильм по-настоящему, понимать его красоту и выявлять его недостатки, уметь анализировать всю подноготную для более верного суждения, которое никак не испортит, а наоборот, преумножит удовольствие от просмотра, предполагается наличие некоей предварительной инициации и четких оценочных критериев. Объединить их нелегко, так как кроме многочисленных привязок (эстетических, экономических, политических), которые невозможно объять одним взглядом, кино — дитя иллюзии и человеческого волшебства — несет в себе массу обманчивых видимостей, вульгарных мифологий, низменных коммерческих условностей, которые слишком часто искажают его простую реальность. Не хватает ориентиров для того, чтобы глубоко исследовать эту зыбкую область с многообразными пластами и неопределенными границами. Реализуя вагнеровскую мечту, кино стало тотальным искусством (и зрелищем), которое объединяет и сочетает достижения живописи, литературы, музыки, оперы и танца. В худшем случае мы получаем лишь бледный суррогат традиции, которая его предваряет и оплодотворяет, в лучшем (а нас интересует только он) — богатый и сложный творческий синтез: именно тогда наследие приносит свои плоды.